Михаил Чванов

Книга Бытия Глава Корчак

Януш Корчак помолчал.

— Кто-то из русских изрек таинственную и непонятную мне до конца фразу: «Еврейский вопрос не разрешим в пределах истории». Боюсь, что это так. Но в то же время — куда деваться нам, раз мы существуем на планете? Сжечь всех в газовой камере — чтобы раз и навсегда за­крыть проблему? Но тогда вас замучает совесть. А во-вторых, это, видимо, невозможно. К тому же, как вы видите, существуют какие-то списки, по которым делят евреев на нужных и ненужных. Что за принцип отбора — я не знаю. Как я понимаю, даже для офицеров СС, не для этих в лагере, а для тех, на самом верху, невыгодно, чтобы сожгли всех евреев. Что, кто стоит за этим? Зачем-то евреи будут нужны в новом чисто арийском мировом правопорядке. Что тут за дьявольская арифметика, что тут за дьявольская сделка, я не знаю. Словно там наверху какой-то тайный союз, чтобы убить побольше евреев и не евреев, и в этой мутной кровавой воде поймать свою рыбу. Я не хочу участвовать в этих играх. Я еврей, но если там наверху меня решили спасти как еврея для неведомых мне  еврейских целей, я хочу умереть не как еврей, а просто как человек, которому просто нет места в стране СС. Эти списки в будущем, если кто выживет после этой страшной даже не войны, а не знаю, как назвать, что сейчас происходит в мире, еще будут причиной раздора. И все по­вторится, пока не наступит конец. И, может, самая главная мысль, которая мне перед концом все больше не дает покоя. Что СС, эта тайная организация, если вдуматься, действует по законам Талмуда. По той же формуле: народ, избранный богом, правит планетой, а остальные народы — лишь рабы его, гои. Мне порой приходит мысль, что «Майн кампф» Гитлера — это та же Тора, столь же жестокая и циничная по отношению к другим народам, как и по отношению к своему народу, только, может, более откровенная и вульгарная.Кто вложил в него эти идеи?

Вот такие мысли приходят в голову мне, еврею, относительно еврейс­кого вопроса. Как еврея меня кто-то, пусть даже очень хорошие люди, решили спасти. Я очень хочу жить, но я не хочу, чтобы меня спасали, как еврея, а моих детей бросили на жертвенный огонь, чтобы потом поминать их как мучеников, я хочу, чтобы меня спасали как человека — и то только в том случае, если спасут или хотя бы попытаются спасти всех двести моих детей. И я пойду вместе с ними по дороге в небо, не потому, что я еврей, а они еврейские дети, а потому, что они дети, а я их учитель, воспитатель, отец и мать в одном лице. И никогда я не говорил им, что они избранные, или, наоборот проклятые богом, дьяволом или людьми, я всегда говорил им, что они — люди, как и все остальные.

Но зачем-то и, наверное, не случайно появились мы, евреи, на Земле. Как вы знаете, в природе ничего не бывает случайного. Как вы знаете, народы рождаются, переживают пору расцвета — и умирают или растворяются, как соль, в других народах. А мы, хотя вроде бы вечно разорваны и всеми прокляты, и нет у нас ни родины, ни государственности, —  почему-то вечны. Это не может быть случайным. Значит, мы определены Всевышним для какой-то высшей, может быть, дальней цели? Только, может, мы, евреи, не поняли ее? Сколько великих народов бесследно ушло в Лету, а мы, рассеянные по миру, существуем и составляем единое целое. Другие лишь в совокупности, в хоре составляют народ, а каждый в отдельности лишь клетка, мы же каждый — словно народ. Разрывай, разрубай на части — а каждая отдельная часть все равно как целый организм. Я думаю, что это не случайно.

  • Расскажите, пожалуйста, о себе! — попросил ОнЯнуша Корчака.
  • А что рассказывать?! — пожал плечами Януш Корчак. – У меня очень простая биография.
  • Я очень прошу вас!
  • На самом деле, и рассказывать-то нечего. Родился… Всю жизнь работал… Подождите, ведь завтра у меня день рождения. Если бы ни вы, я о нем и не вспомнил бы…

— Поздравляю! — смутился Он.

— Спасибо! Спасибо, тем более, что следующего дня рождения уже не будет.

— Ну, может быть…

— Вы что, считаете, случится чудо? — усмехнулся Януш Корчак. – Наци вдруг изменят свою сущность? Или русские сегодня окажутся у ворот нашего лагеря? Я, кстати, был в России. Проехал её от начала до конца — все одиннадцать тысяч километров. И я надеюсь, что русские все-таки свернут наци шею. Надо знать этот народ. С не менее  страшной судьбой, чем мы, евреи, почти уничтоженный, и некоторые считают, что в этом наша большая вина. Но нас к этому времени уже не будет… Так вот: я не знаю, сколько мне завтра исполнит­ся лет: то ли шестьдесят три, то ли шестьдесят четыре. Отец несколько лет не оформлял мне метрику. Видимо, он колебался, кем меня записать; евреем или поляком. Я пережил из-за этого много неприятного, даже тяжелого. Мама называла это небрежностью, достойной наказания: как адвокат, отец не должен был затягивать этого вопроса. Имя моего деда Герш, или Гирш. Но отцу моему он дал польское имя — Юзеф. Не знаю, посчитал ли он себя поляком или сделал это, чтобы приспособиться к польской действительности, где довольно сильно развит антисемитизм. И других детей дед назвал христианскими именами: Мария, Магдалина, Людвиг, Якуб, Кароль. Но отец мой  все-таки колебался и оттяги­вал с решением, какое дать мне имя, еврейское или польское. Но мать настаивала, чтобы он дал еврейское имя, потому как мы должны гордиться своим еврейским происхождением и не прятаться от свой еврейской судьбы и еврейского предназначения. Но о чем я?… Прадед мой был стекольщиком. Я рад: стекло дает людям тепло и свет… Тяжелое это дело — родиться и научиться праведно жить. Мне остается куда легче задача — умереть. После смерти, скорее всего, опять будет тяжело, но об этом не думаю. Идет последний мой год, последний месяц, а может, и день… Хотелось бы умирать, сохраняя присутствие духа и в полном сознании. Не знаю, что скажу детям на прощанье…

Leave a Comment

Ваш адрес email не будет опубликован.

Top