Михаил Чванов

Рассказ «Там, за поворотом…»

А.Л.Лушникову

Однажды на Памире, на Алайском хребте, мы крепко — и единственный раз в жизни — поругались с моим старым и старшим другом  Леонидом   Алексеевичем Лушниковым.

Наш лагерь был разбит в узком     ущелье на берегу гремучей и студеной   реки   Исфайрамсай. Днем   раньше   мы   искали   путь через Алайский хребет по ущелью,  конус выноса  которого лежал прямо перед нашими палатками. Мы не ожидали от этого    ущелья ничего особенного: обыкновенное,    сдавленное    скалами камнепадное памирское ущелье, похожее на сотни других.

По правому борту в ущелье входила древняя тропа        с  воротцами  и оврингом,  и это ‘подавало  надежду,  что  ущелье  не  закончится  тупиком  в   каком-нибудь   каменном мешке-цирке. Но скоро тропа оборвалась, размазанная   по   склону   недавней   осыпью, —  казалось,   еще висел   в   воздухе   запах   каменной   гари.   Не   доходя   до   осыпи, мы, выжидая, остановились.  И точно, где-то далеко вверху сначала невнятно то ли зашелестело, то ли        вздохнуло — какой-то камешек свалился там то ли сам собой, то ли неосторожно задетый птицей или горными козлами — порой мне кажется, что они специально делают это,   чтобы   не   пускать в   горы   людей,— и   зашуршал вниз, задевая по пути другие камешки, те — камни покрупнее,   и   скоро   мимо   нас   по   кулуару   загрохотал, заставляя замирать сердце, камнепад.

Минут   пятнадцать   мы   стояли   под   уступом   скалы,      дожидаясь,    когда    он    томительно    долго,    с    гнетуще напряженными паузами между отдельными каменными волнами или отдельными глыбами, пронесется мимо: вот вроде бы все, но успеешь сделать лишь шаг, как вдруг неясно зашелестел вверху заиграл с уступа на уступ еще один запоздалый камень, еще…

Уловив момент, мы быстро перебежали гибельное место, снова уцепились за оборванную тропу, и — через каких-нибудь полчаса ущелье неожиданно распахнулось столь редкой в этих местах и потому еще более ласкающей душу березовой рощицей в обрамлении древней арчи, кустов барбариса, шиповника и рябины, что даже проживший на Памире, наверное, половину своей жизни Лушников, отложив в сторону ледоруб, поражение опустился на колени — скупая судьба, дразня, вдруг преподнесла ему неожиданный и щедрый подарок: еще несколько месяцев назад он валялся в больнице с инфарктом, а теперь вот снова был здесь, в горах, и стояли по обеим сторонам каменные зубчатые стены, и полыхало впереди и вверху ослепительной лазурью действительно голубое, не задымленное городами, небо (лишний раз убеждаешься, что только в таких вот горах могло родиться заставляющее замирать душу учение-легенда о Шамбале, об общине космических братьев),— и орлы широко и надменно плавали в пугающе близкой сини, равнодушные к нашей людской суете…

Это было день назад, а сегодня мы собирались разведать соседнее ущелье, чуть выше по Исфайрамсаю. Возле него кончалась автомобильная дорога, не надо думать, что она похожа на наши равнинные дороги — когда мы ехали по ней сюда, мне почему-то не раз вспоминалась пословица: «Человек в горах — как слеза на реснице».

Итак, мы собирались разведать соседнее ущелье. Точнее было не так: Лушников с ребятами собирался идти на разведку соседнего ущелья, а я намеревался идти во вчерашнее, с березовой рощицей, решив воспользоваться предоставленным мне днем отдыха. Крошечный оазис, спрятанный в нагромождении грозного камня, связывался в моем сознании чуть ли не с раем: необыкновенно крупные и ароматные плоды шиповника и рябины, кусты барбариса, на которых ягод было больше, чем листьев, золото берез на бархате арчи, никаких там комаров, ослепительно яркое — ни единого облачка — небо. Но неизведанное всегда влечет: в последний момент, заглушив в себе тоску по раю или, наоборот, стараясь сохранить его первозданным в душе, я решил пойти с Лушниковым.

Я догнал их во входе в ущелье. Внимательно просмотрев предстоящий путь, Лушников пошел вдоль левого берега борта ущелья. Я, чуть отстав от него, вдоль правого — в надежде, что кто-нибудь из нас рано или поздно поймает тропу, если она тут, конечно, есть. Хотя бы звериная.

Входя в азарт, я быстро пробирался меж гигантских глыб вдоль нависшей над ущельем стены — лучи солнца, видимо, никогда не проникали сюда, и здесь было сыро, затхло. Порой намечалось что-то вроде тропы, и я скоро обошел Лушникова. Он же почти сразу уткнулся в огромную серую осыпь и медленно пробирался по ней.

Я сравнительно легко подобрался к скалистому взлобку, за которым уже просматривался резко поднимающийся кверху новый взлобок, а за ним ущелье поворачивало влево, где могло раздаться в стороны возможным оазисом, в пользу этого говорил и ручей, вытекающий из ущелья, а здесь спрятавшийся где-то глубоко под осыпью.

Пользуясь тем, что Лушников отстал, я, стараясь не упускать его из виду, заглядывал в боковые нищи, поднимался по щелям, насколько это было возможно, вверх по стене — надеясь наткнуться на таинственный и легендарный горный бальэам — мумиё, хотя знал, что мои труды напрасны — мумиё не родится без солнца.

Leave a Comment

Ваш e-mail не будет опубликован.

Top