Михаил Чванов

Рассказ «Русские женщины» (В ожидании героя…)

— Да. Начальника недавно уволили, официально за то, что якобы кто-то из офицеров был пойман на торговле оружием.

— Надо же: армию распродали, дошла очередь до училищ, — усмехнулся генерал, снова посмотрев на часы. — Только вроде бы и торговать-то особо нечем.

— Ракеты «воздух—земля». По другой версии, уволен за то, что став депутатом-подлипалой у президента, в октябрьские дни все же отказался бомбить Белый дом… Вот так, профукали мы страну, генерал.

— Проболтали, писатель.

— Но она еще поднимется.

— Я тоже надеюсь на это, — усмехнулся генерал. — Но только уже после нас. А мы… — Он безнадежно махнул рукой. — Ну ладно, вам нужно идти, да и мне тоже… Не смею больше задерживать…

Как-то получилось, что они даже не протянули друг другу на прощанье руки, как бы застеснявшись чего-то, что ли. Просто пошли в разные стороны…

— Ну что же вы?!. Как чужие!.. — остановил их полный отчаяния возглас Прекрасной Елены, о которой они в своем чисто русском мужском разговоре почти забыли. Оба они вздрогнули от ее голоса, словно проснулись. Они стояли друг против друга, двое русских: один с седыми висками — боевой генерал, ныне находящийся в розыске, как рядовой уголовник, другой с проседью в бороде — ныне никому не нужный русский писатель, — двое русских посередине Европы на старом русском кладбище, над свежей русской могилой, и молодая прекрасная русская женщина, жена сотрудника одного из российских представительств, то ли по его просьбе, то ли тайком от него сведшая их, с глазами, полными слез, стояла между ними.

Потом они, сначала нерешительно, потом быстро пошли навстречу друг другу и крепко обнялись, и оба не удержали слез.

А она, во возрасту почти дочь обоим, по-матерински носовым платком вытирала у обоих слезы, повторяя:

— Ну, что же вы, дорогие мои?? Ну, что же вы?! — Потом отвернулась, видимо, чтобы вытереть свои слезы, и повернулась к ним уже с прежней улыбкой.

— Ты прости, я должна его проводить! — сказала она ему.

— Да, конечно, — послушно ответил он.

— Ты найдешь дорогу обратно?

— Да, конечно, — послушно повторил он.

— Мы, наверное, больше не увидимся, — привстав на цыпочки, она поцеловала его не в щеку, как прежде, а в лоб, словно малого ребенка или покойника, подумал он, и торопливо добавила: — …В этот раз…

— Да, наверное…

Они пошли от него по кладбищенской аллее: молодая прекрасная русская женщина и больше не нужный России, тоже еще не старый генерал, и он остался один среди русских могил, одна из которых была свежей, и никто даже не знал фамилии этого парня.

Над Белградом нависали сумерки, где-то невдалеке постукивал тяжелый пулемет. Не зная, можно было подумать, что это отбойный молоток. По крайней мере он не сразу обратил внимание на этот тяжелый стук, видимо, в Белграде он уже стал привычным городским шумом. Неужели скоро так будет и в России?

Он смотрел им вслед: русскому генералу, не захотевшему продать свою совесть, и русской женщине, которая, может, рискуя карьерой мужа и благополучием семьи, свела их тут, у старых и новой русских могил. И святое одиночество вдруг подступило к горлу. У него в жизни так бывало. Но когда святое одиночество подступало к горлу в молодости, оно даже поднимало душу так высоко-высоко, что она как бы начинала звенеть, в этом было даже своеобразное одинокое счастье. Теперь же, когда молодость оставалась все дальше и дальше за перевалами…

У каждого в жизни бывает минута, когда, как никогда, хочется жить.

Но у каждого в жизни бывает минута, когда кажется, что тебя уже ничто больше не держит на этой Земле. В такие минуты люди совершают подвиги или другие безрассудные поступки, кончают самоубийством, другие после такой минуты — хотя внешне вроде бы ничего не случилось — ломаются или спиваются.

Он смотрел им вслед, и, по мере того, как они все дальше уходили от него, святое одиночество все сильнее перехватывало горло, странная легкость как бы отрывала от земли тело и душу, но опоры там, в вышине, тем более пронзительного одинокого счастья, как в молодости, уже не было.

Не приведи Господи пережить такую минуту вдали от Родины, к тому же когда великая беда распростерла над ней свои черные крылья, а ты ничем не можешь ей помочь, как и она не может помочь тебе.

Сейчас его не держало на этом свете ничто: ни жена, которой он не смог дать обыкновенного женского счастья, ни другая женщина, которая безнадежно его ждала последние десять лет, а теперь, он знал, уже не ждет, и, наверное, только радоваться надо тому, если он хочет ей счастья, ни друзья, которых, по мере того, как он дальше жил, все меньше оставалось и теперь, кажется, уже не осталось совсем, и он не знал, кто был в том больше виноват — он или они, ни дом в лесу, который он построил своими руками, ни не написанные книги, и главная из них, которую он вчерне написал еще лет пятнадцать назад, но которую так и не закончил и, скорее, уже не закончит, хотя, в ней, наверное, был весь смысл оставшейся жизни.

Leave a Comment

Ваш адрес email не будет опубликован.

Top