Михаил Чванов

Рассказ «Русские женщины» (В ожидании героя…)

Было такое чувство, что ничто больше не удерживает его на этом свете, но в то же время страстно хотелось жить. В такие минуты начинает казаться, что спасти может, как кажется утопающему, даже соломинка, и он искал в памяти такую соломинку — и не находил. И это было страшно….

И вдруг он вспомнил междугородный автобус, неторопливо кативший в утреннем тумане…

Перед этим ночью позвонила Ольга, в свое время вовремя сообразившая, что с писателями толковой жизненной каши не сваришь, и потому тихонько уплывшая пусть и к грубым, но реальным и твердым берегам. Он не видел и не слышал ее, наверное, лет пять, а может, и больше, и вдруг она позвонила:

— Ты прости, что беспокою, да еще ночью… Ты уж потом как-нибудь объясни, почему звоню, знаю, что твоя половина истерику закатит… Тут мой вояка пришел в доску пьяный… Им там, в МВД, в очередной раз зарплату повысили. Вот они и обмывали, что пришел на бровях, точнее, привезли. «За какие подвиги? — спрашиваю. — Жулья стало: скоро на улицу днем не выйдешь, а вам все зарплату повышают». — «А за такие! — выматерился. — Не за прошлые, так за будущие… Так просто зарплату не повышают. Не угодишь: мало приносишь денег — плохо, много — совесть начинает заедать». И больше не слова, и только уж потом, сквозь сон: «Дан приказ — штурмовать Белый дом. Хорошо, если закончится первым вариантом. А если пойдет по второму, многих загребут, а то и к стенке поставят. В том числе и твоих писателей…» Вот я вдруг и подумала, что тебя может коснуться…

Междугородный автобус неторопливо катил в осеннем тумане. А он — то подолгу стоял около водителя, вслушиваясь в радио, но тот, как только начинались последние известия, переводил ручку приемника на другую волну, на музыку, то — как затравленный зверь, ходил взад-вперед по узкому проходу между сиденьями: он, единственный в автобусе, знал, что завтра будет расстрелян парламент, а может, и не только парламент, и неизвестно, чем все это кончится.

И он снова и снова ходил по узкому проходу между сиденьями и наконец сел не на свое место, а, попросив разрешения, на свободное место поближе к водителю, но тот совсем выключил радиоприемник.

Он о чем-то спросил девушку-соседку, чтобы только не молчать. Ему нужно было как-то отвлечься от тяжелых, гнетущих мыслей.

Она ответила. Завязался обычный и необязательный дорожный разговор. И он был благодарен ей за это, она не подозревала, что спасает его.

— Какой ваш любимый писатель? — в ряду других вопросов спросила она.

К своему удивлению, он не смог ответить на этот вопрос.

— А у вас? — спросил, в свою очередь, он.

— Бунин.

— Бунин? — удивился он.

Перед тем в своем лесном доме он пытался найти на книжных полках, что бы как-то облегчило душу. Но душа ни на чем не останавливалась. Он перебирал корешки книг. Толстой? Нет… Гоголь? Нет… Не потянуло и на Лескова. Достоевский? Он даже не стал его открывать — наоборот, только терзать душу. Попробовал читать Чехова, которого любил и которого обычно в свободное время перечитывал рассказ-другой — тоже не пошло. Может быть, Бунин? К тому же его так давно не перечитывал, чуть ли не с юности. Только не страшные «Окаянные дни», написанные в пору душевного отчаяния и в подобное нынешнему безысходное для России время. Но книг Бунина в его лесном доме не оказалось, а потом в суете как-то забылось.

И сейчас, в автобусе, он вдруг понял, что ему нужен сегодня именно Иван Алексеевич Бунин, печальный русский изгнанник, не продавший свою душу и совесть дьяволу. И все следующие после нового московского Кровавого воскресенья октябрьские дни он жил ожиданием Бунина, а потом уехал в свой лесной дом — днем пилил и колол дрова, а вечером под потрескиванье печки, под густой и печальный лунный свет рассказ за рассказом читал Ивана Алексеевича Бунина, которого как бы открыл заново и который чем-то, может, его даже разочаровал. Он читал его, как лекарство, и душу постепенно немного отпустило, хотя в то же время стало еще тяжелей и безысходней: все это уже было в нашей горькой истории — и никого и ничему не научило, и потому снова подкралось Смутное время. И он был благодарен ей, своей случайной и неслучайной спутнице, за то, что она, совсем не подозревая, может, спасла его по крайней мере на несколько дней.

Он несколько раз порывался найти ее и поблагодарить за Ивана Алексеевича Бунина. Но что-то — помимо замотанности — каждый раз не давало ему это сделать. Впрочем, он, наверное, знал, что: зачем еще кого-то втягивать в его непутевую жизнь? Но почему сейчас он вспомнил именно этот автобус? И что он не поблагодарил ее. Сейчас, здесь, в Белграде, над свежей русской могилой, среди старых русских могил это ему вдруг стало очень важным: чтобы она знала, что, может, спасла его тогда. Он понимал, что сейчас ему была нужна соломинка, чтобы удержаться на этом свете. Но соломинки или уходят на дно в судорожно сжатой ладони, а если и всплывают, то сломанными или скомканными. А во-вторых: неужели никого и ничего другого не оставалось у него в России, если он сейчас, почти на грани небытия, вспомнил только этот автобус?

Leave a Comment

Ваш адрес email не будет опубликован.

Top