Михаил Чванов

Повесть МОЖЕТ БЫТЬ, КТО-НИБУДЬ ЧТО-НИБУДЬ ЗНАЕТ?..

— Итак, голосуем,— наконец прежним строгим голосом сказал редактор,— Кто за первое предложение? — И первым поднял руку.

Я следил за Витей Пеуновым. Несколько помедлив, он тоже, не выдержав взгляда редактора, поднял руку.

Переглянувшись со Спириным, я усмехнулся. Помедлив, подняли руки еще несколько молодых сотрудников.

— Кто против? — спросил редактор.

Не успел редактор сказать, поднял руку Спирин, потом Мохов, заведующий отделом рабочей молодежи, и Рубин, ответственный секретарь. Остальные воздержались.

— Итак,— редактор торжествовал, — большинством голосов проходит первое предложение. За второе,— он с усмешкой посмотрел на своего заместителя,— можно не голосовать, тем более что вносивший, как я понимаю, своим голосованием сам снял его.— Взглянул на часы.— Во сколько сегодня футбол? Так,— повернулся он к ответственному секретарю,— давай скорее в типографию.

Стали торопливо расходиться. Одни — воровато, даже не попрощавшись, другие попрощавшись, но все равно чувствуя неловкость.

Ко мне, немного выждав, с виноватой улыбкой подошел Витя Пеунов. Он, конечно, не мог не подойти:

— Ну ничего, не расстраивайся.

— Да я особенно-то не расстраиваюсь,— усмехнулся я.— Ну и ну… Значит, увидел письмо и тайком с ним скорее к редактору. Подшивать к делу, чтобы, так сказать, весомее было.

— Ну согласись, так же нельзя — все-таки дети,— попытался он сыграть в принципиальность.

— Согласен, но ты мог бы мне сразу об этом сказать, как говоришь, по-дружески. А ты тайком побежал капать.

— А я разве тебе не говорил об этом?— прикинулся он дурачком,— Значит, в суете забыл. Ну извини, в типографию тороплюсь…

— На самом деле — не расстраивайся очень-то,— догнал меня уже в своем кабинете Спирин.

Я не успел ему ответить, вошла Лена, секретарь редактора.

— Извините! — кивнула она мне.— Миша, с утра вас не было,— поймала она за локоть Спирина,— а потом редколлегия. Стрелков в больнице. На днях операция. Позвонили, нужна кровь. Вас записывать?

— Конечно,— сказал Спирин,— Тебе,— галантно раскланялся он перед ней,— всегда.

— Не мне, а Стрелкову.

— Пусть Стрелкову, но все равно тебе, потому что подойди ко мне кто-нибудь другой, отказался бы, потому что боюсь крови.

— Да ну вас!— Лена собралась уходить.

— А меня почему не записываете?— спросил я.

— Но вы сами недавно из больницы. Я думала, нельзя,— смутилась Лена.— Да уж и достаточно записавшихся,— по-видимому, схитрила она.

— Почему же нельзя?— я старался скрыть свою обиду, хотя знал, что она беспочвенна. Скорее всего, мне просто нельзя быть донором, и Лена это знает.— Записывайте и меня. Кто там да кто?— Я взял у нее из рук список.

— Тут уже шестнадцать, а нужно всего пятнадцать,— по-видимому, она опять схитрила.

— Ничего, лишнего не будет, — уверенно сказал я, вписывая свою фамилию.— Если я по каким-нибудь причинам не могу быть донором, на станции переливания крови разберутся.

Лена, забрав список, ушла.

— Нет худа без добра,— усмехнулся Спирин, — Хорошо, если бы именно нашу кровь ему влили.

— Почему?— не понял я.

— Хоть это и жестоко, но, может, человеком станет,— бросил Спирин.— Когда в его жилах наша кровь течь будет.

— Ну ты уж как-то очень…— поморщился я.— Человек все-таки в больнице.

— Нехорошо?— усмехнулся Спирин,— Может быть. Конечно, куда благороднее — подумать да промолчать, как это сделали другие. Только ведь как раз этим благородством и пользуются такие вот вольные стрелки. А потом кряхтим, ноем, когда они тебе на шею садятся. Гадаем, откуда они взялись… Знал бы ты, какую он деятельность тут в твое отсутствие развил. Даже редактор вынужден был тебя защищать. Уволить — и никаких гвоздей! За нарушение профсоюзной дисциплины.

— Серьезно, что ли?— У меня совсем испортилось настроение.

— Ты знаешь, чего Стрелков не может тебе простить? Что ты не поддержал его кандидатуру в председатели профкома. А это его единственный способ удержаться в газете — писать-то он не может… А по поводу сегодняшней редколлегии ты не очень-то расстраивайся,— повторил Спирин, поудобнее усаживаясь в кресле.

— Я и не расстраиваюсь,— отмахнулся я.— Просто больно за газету, которую он со своими подручными губит. Больно за молодежь, для которых журналистика — пока еще святое дело. Понимаешь, что бесит: если в конце концов уйдет он отсюда, так все равно будет начальствовать. Да, увидишь, еще на повышение пойдет. Он это прекрасно понимает, что его не переведут в разнорабочие, отсюда и полная безнаказанность. Он знает, кому нужно вовремя польстить, от кого вовремя отвернуться. Ты посмотри, кем он себя окружил. Нет, мне придется уходить. Он все равно меня выживет.

Leave a Comment

Ваш e-mail не будет опубликован.

Top